Евпаторийские «Волонтеры Победы» продолжают навещать местных ветеранов Великой Отечественной вой­ны. Для некоторых из героев добровольцы, почитающие за честь оказать поддержку и помощь людям, внесшим неоценимый вклад в борьбу с нацизмом, становятся фактически родными людьми. Как, например, волонтер Оксана Мицурина для Екатерины Семениченко, получившей статус ветерана Великой Отечественной спустя четверть века после окончания самой страшной для нашей страны вой­ны за партизанское детство.

Долгая дорога в Крым

Откликнувшись на вызов домофона, Екатерина Ивановна как истинная радушная хозяйка встречает гостей на пороге квартиры у распахнутой настежь двери.

— Проходите, дорогие мои, — приглашает она.

Убедившись в том, что гости незамедлительно последовали добродушным «инструкциям», спешит на кухню.

— Оксаночка, я блинов напекла, будем есть, — доносится оттуда голос хозяйки. — Все готово, осталось только чайник поставить.

Таким же крутым кипятком, как тот, что через несколько минут благодаря чайному пакетику превратился в ароматный напиток, всякий раз ошпаривало сердце от историй о чудовищных событиях, череда которых выстраивалась в удивительную судьбу этой сильной духом маленькой женщины. Готовясь ко встрече с ветераном, ваш покорный слуга прочитал о невзгодах, которые пришлось пережить ясноглазой отроковице во время Великой Отечественной. Казалось, одного этого опыта страданий с головой хватило бы на иную полноценную жизнь. Но нет! После вой­ны для дочери партизанского полка началась собственная вой­на — с голодом и нищетой, изрядно устав от которых, девушка и подалась в солнечный Крым, куда до этого с родной Смоленщины перебрались двоюродные сестры матери. Но и здесь, несмотря на невероятный труд, не сразу удавалось избежать нищенского (но уже хотя бы не голодного) существования. В Сакском районе вынужденная «заробитчанка», проведшая часть детства в партизанском отряде, смиренно проживала у родни. В Евпаторию перебралась, когда начала работать кондуктором в местном трамвайном управлении. По прошествии 13 лет окончила курсы массажистов и затем 36 лет работала по профессии в санатории Минобороны, который с недавних пор носит имя Елизаветы Глинки. Общий трудовой стаж ветерана — 70 лет!

«Я полюбил страдание…»

Поразительно, но за свою более чем 90‑летнюю жизнь, исполненную горестей и тягот, Екатерина Семениченко не накопила ни обид, ни сожалений. И если о чем и жалеет до сих пор, так… об иконе, которую, получив из рук мамы, привезла в Крым. Жалеет, что в безбожные времена всеобщего стремления к светлому будущему коммунизма, по наущению начальника из трамвайного управления убрав святыню с видного места в комнате, где тогда жила, отвезла ту в село к теткам, а не спрятала у себя.

— Там она потом ­куда-то подевалась, — разводит руками ветеран.

Главное, что ни этот досадный эпизод, ни поистине критическая масса жизненных испытаний не пошатнули веру Екатерины Ивановны в Бога. Неслучайно в коридоре, у самого входа в ее квартиру, в углу висит украшенная вышитым хозяйкой рушником икона святителя Луки Крымского. Того самого, который, в застенках ОГПУ претерпев нечеловеческие муки, позже в одном из писем признавался: «Я полюбил страдание, так удивительно очищающее душу». На книжной полке, что висит в граничащей с кухней комнате в квартире ветерана, строгим корешком выделяется «пышная» Библия и отдельное издание «Нового завета» в новом переплете.

Т­ут-то и понимаешь, что лишь человеку с христианским мироощущением было под силу преодолевать с первого раза сломившие бы иного трудности. Отца Екатерины Ивана Кузьмича Бодунова весной 1942‑го гитлеровцы повесили только за то, что тот был лесником (а значит, самонадеянно решили нацисты, наверняка сотрудничает с партизанами). Ошиблись: партизанская стезя, как оказалось, была уготована его старшей дочери Кате.

— После гибели отца мы с мамой (помимо меня в семье было еще три ребенка) вместе с другими горемыками решили идти куда глаза глядят, — вспоминает Екатерина Ивановна. — Помню, как не хотелось покидать хату, хотя в поселке уже почти никого не осталось. Была у нас большая икона Богоматери с Младенцем. Мы помолились перед образом, прося защиты, и мама сказала: «Пусть икона хранит наш дом». И едва мы скрылись за деревьями, как приехали каратели и подожгли все дома, наш в том числе. До самых холодов мы обитали в лесу: обдирали с деревьев кору, травку стелили, чтобы было на что лечь и чем укрыться от дождя. Поздней осенью 1942 года забрели в старую деревню Малаховку, где я ­когда-то родилась. Стали вместе с бабушкой, мамой папы, и двумя ее дочерьми строить землянку. И вот к холодам добавились простуда и тиф, последнего немцы панически боялись. Встречая больных на улице, безжалостно их расстреливали, тех же, кто находился в хатах, запирали и не выпускали на улицу.

«Только жить начали…»

По семейному преданию, Екатерина родилась на христианский праздник Покрова Пресвятой Богородицы. Традиционно он отмечается 14 октября. Однако в позже заполненных документах днем рождения девочки указали 8 ноября. Более того, по сей день Семениченко в точности не знает года своего рождения.

— Замуж мама вышла в 1930 году (сохранилось брачное свидетельство), мой старший брат родился через год, зимой, а затем я — осенью, на Покров, — рассказывает Екатерина Ивановна. Остается только гадать: если со старшим братом они погодки, то в таком случае она родилась в 1932 году. В любом случае не позже 1933‑го.

Ее первые яркие детские воспоминания связаны с необычайно красивой природой Смоленщины, невероятно богатой лесами.

— Только жить начали после голодных тридцатых, — говорит Екатерина Ивановна. — А тут вой­на и суровый партизанский быт: некогда было опомниться! Мало того, что холодно и голодно, так еще вши заедают. Ночью, когда фашисты отступали от леса, можно было развести костер, растопить снег в котелках и попить, а затем раздеться у костра и трясти белье, отправляя вшей в огонь. Помогало, правда, ненадолго. Зимой, когда наступало некоторое затишье в противоборстве партизан и фашистов, в отряде мне поручали налаживать связь со старостой деревни. Он все знал: когда будет очередная операция фашистов в нашем партизанском краю, где находятся основные силы и так далее. Я пробиралась на опушку леса, где меня ждали ребята, ночью мы приходили к старосте, я расплетала косу и вынимала из нее маленькую записочку с заданием. Получив ответное сообщение, отправлялась назад в лес. Замерзала так, что онучи (портянки. — Ред.) прилипали к посиневшим ногам. Синева потом долго не отступала…

В феврале 1943 года при выходе из окружения Екатерину ранило в правый бок.

— Врач, который меня перевязывал, сказал, что повезло, — вспоминает ветеран. — Если бы в левое подреберье, не выжила бы. Рана долго не заживала, поскольку постоянное бегство и сидение в болотах лишь усугубляли общее недомогание. К тому же нас то с деревьев обстреливали снайперы («кукушки»), то с воздуха бомбили. Сверху летели гайки, даже куски рельсов!..

За две недели до Победы мать будущего ветерана нашла и вернула себе ребенка, который после изнурительных походов с партизанами по болотам и лесам оказался в госпитале, а затем — в детском доме, где, кстати, начал школьное обучение (его много лет спустя Екатерина завершила в вечерней школе в Евпатории). Нашла чудом, будучи уверенной, что дочь, потерявшаяся во время очередного перехода из одного села в другое (подальше от озверевших оккупантов), погибла.

— Мама рассказывала, что всю ночь ходила по лесу и звала меня, — рассказывает Екатерина Ивановна. — А когда утром шла домой, ее задержали немцы и стали допрашивать, заодно жестоко избивая прикладом (следы от полученных тогда травм на ее лице так и остались на всю жизнь). Они думали, что она с партизанами в разведку ходила или им еду носила, коль из лесу вышла. Но люди из деревни сказали, что был бой, после которого у нее потерялась дочь, которую, мол, несчастная мать и искала в лесу. И маму отпустили. Но едва она вернулась домой и, обняв братьев и сестру, порадовалась тому, что наконец они вместе, как следом в избу вошел немец и велел собираться с детьми на выход. Их угнали в один из концлагерей на оккупированной территории. Выжив в нем, мама, чтобы прокормить детей, устроилась домработницей к относительно благополучной женщине. Однажды через деревню проходил наш фронт, в том числе партизаны. И, выйдя на порог по казенной надобности, мама неожиданно повстречала партизанок, разговорилась с ними, рассказала обо мне.

Те, узнав, что их собеседница родом из Малаховки и потеряла в лесу девочку по имени Катя, поняли, что перед ними мать той самой Кати, которая после ранения попала в детдом. И, к непередаваемой радости измучившейся матери, сообщили той благую весть.

«Как же много мы работали!..»

В 1950 году Екатерина на страх и риск отправилась в Крым, купив за сто тогдашних советских руб­лей билет на поезд, шедший из Брянска до Евпатории. Но даже эта дорога была исполнена невероятных и далеко не приятных приключений. В Харькове, через который следовал состав, было необходимо прокомпостировать билет, чтобы продолжить следование.

— Курортники и командировочные продолжили поездку, а я с моими попутчиками на трое суток застряла в Харькове, — вспоминает Екатерина Ивановна. — Они были постарше меня, ­что-то продали и ­каким-то образом добились того, что их в поезд пустили. А я осталась. Берегла взятые с собой двадцать пять руб­лей, думала: может, умирать буду тут. Даже вспомнила, что, когда попала в партизанский отряд, с собой платье носила на случай смерти, чтобы было в чем меня похоронить. В Харькове же добрые и сообразительные люди дали мне руб­ль (столько тогда платили провожающие за право находиться на перроне), подсказали, чтобы сказалась провожающей, что я и сделала. Так меня и втиснули в поезд.

Потом были насыщенные трудом годы. В 1970‑м, по словам Семениченко, после необходимых свидетельств ее старших товарищей по партизанскому отряду ей присвоили статус ветерана Великой

Отечественной вой­ны. Как ни прискорбно, но в этом высоком статусе ей, уже матери мальчика, годами приходилось выпрашивать положенное по советским законам жилье. Иной раз, по признанию Екатерины Ивановны, от тех или иных благополучных партаппаратчиков выслушивала поучительные рассказы о том, какие, мол, неудобства ради торжества революции терпел, например, великий Владимир Ильич Ленин… Привыкшая к суровым условиям жизни женщина дошла до Верховного совета СССР и ЦК КПСС. И долгожданное жилье дали.

Как ни удивительно, но в 1991‑м, как и многие советские люди, Екатерина Ивановна с болью в сердце переживала распад Советского Союза, государства, в котором ей суждено было пережить куда больше неприятных, чтобы не сказать трагических, нежели приятных событий.

— Жили в нужде, всегда ­чего-то да не хватало, — признается она. — Как же много мы работали! А зарплаты маленькие были… А как мы однажды четверо суток подряд сидели в болоте при выходе из окружения!.. Ночью ползли, днем же, затаившись в деревьях, сидели и не дышали — рядом немцы с собаками ходили! Но из окружения вышли.

Олег СЕРГЕЕВ.

Фото пресс-­службы администрации Евпатории

и из архива Екатерины Семениченко.

Опубликовано в газете «Евпаторийская здравница» 8(19660) от 28.02.2025 г.